В редакцию «районки» пришло письмо, которое начиналось так: «Я читала все ваши истории о людях, потерявших близких, и эта тема откликнулась в моем сердце. Я пережила подобное, и не понаслышке знаю, каково это — терять того, кого любишь. Я хотела бы поделиться с читателями своей бедой. Нет, не для того, чтобы просто выговориться, я уже пережила всё это. Вдруг мой рассказ сможет поддержать того, кто сейчас находится в кризисной ситуации».
Корреспонденты связались с Юлией (имя изменено по просьбе героини), и вот ее история, рассказанная от первого лица:
— Это случилось 10 лет назад, пятого марта, в Минске. Мы жили с мамой в одной квартире. Самоубийство произошло ночью, почти на глазах всей семьи. Я проснулась и увидела, что мама стояла возле окна. Я подумала, что ей, как обычно, не хватает воздуха. Я спросила: «Мам, чего ты стоишь?», она ответила: «Ой, сейчас я пойду лягу спать». Когда я шла обратно к себе в комнату, она уже лежала в кровати. Только потом я поняла, что она стояла у окна в уличной одежде, а не в пижаме.
Когда она выпрыгнула из окна, мой отец услышал какие-то крики и пошел посмотреть, что происходит. Он сначала не понял, что это была мама. Когда он забежал в ее комнату и увидел, что ее нет, он ринулся ко мне в комнату и разбудил. Мы все побежали вниз. На улице лежал снег, пока мы вызывали скорую помощь и милицию мама была еще жива.
Милиция приехала первая, «скорая» почему-то очень долго не приезжала. Когда «скорая» наконец приехала, ее забрали, а милиция нас стала допрашивать и обыскивать квартиру, очень долго, может, часа четыре, — они пытались понять, самоубийство это или убийство. Когда нас отпустили, мы поехали в больницу. Ей на тот момент еще проводили какие-то операции, нас, естественно, никто никуда не пустил, и мы поехали домой.
На следующий день я начала звонить в больницу около 10 утра. Я дозвонилась до нужного отделения и врача только где-то в полдень. Мне сказали, что мама скончалась в 8 утра. Когда она еще лежала под нашими окнами, нас, конечно, теплилась надежда. Пусть она будет переломанная, неходячая, но живая. В «скорой» долго успокаивали, что у нее просто множественные переломы, к тому же, она упала на снег. Даже допрос милиционеров нас как-то подбодрил, заставил думать, что она все-таки будет жить.
Конечно, когда сказали, что ее нет в живых, это была просто истерика, мозг сразу отключился. Я была тогда очень молодая — 25 лет — вообще не понимала, что мне делать, куда бежать, как в таких ситуациях быть. Я до этого никого не хоронила, и не знала последовательности действий, что конкретно нужно предпринять. Поэтому обратилась к своим тетям, они могли более адекватно себя вести в этой ситуации.
Я прошла все эти стадии — отрицание, гнев, торг, депрессия, смирение. Сначала я очень винила ее. У меня было чувство, как будто мне пять лет, и она меня отдала в детский дом, — брошенность, ненужность. Затем была злость. Я осталась жить в квартире с мужем и отцом, и на меня, как на единственную женщину в семье, сразу легли готовка, глажка, стирка. Я гневалась на нее, что она вот так одним махом себя оградила от всего, а я теперь должна за всеми ухаживать.
Потом, через год, пришло осознание, что я, может быть, что-то сделала не так. Или не только я? Может быть, и отец что-то недодал ей? Вот так мы прошли все эти этапы принятия, каждый из нас по-своему. Мы как-то особо не разговаривали в семье на эту тему — кто прав, кто виноват, каждый сам себе на это отвечал.
Мама болела раком. Всё произошло как-то очень быстро. С момента, как мы узнали о болезни до самоубийства, прошел, наверное, год. В начале всё было неплохо, она прошла лечение, вошла в ремиссию. После этой радиотерапии я стала замечать, что у нее начались сбои в настроении. Это было не так, как у всех: «Ой, у меня депрессия». Теперь я знаю, что такое настоящая глубокая депрессия — человек утрачивает способность самостоятельно жить, становится полностью неадекватен. В таком состоянии она прожила всего лишь один месяц.
Она могла сидеть на диване и смотреть в одну точку часами и не слышать вообще, что происходит вокруг. Я разговаривала с ней, спрашивала что-то, а она даже не реагировала. А потом начинала плакать. Иногда мама приходила в себя и небольшими такими урывками участвовала в нашей жизни, но в целом, она всё время находилась где-то очень далеко.
В этом состоянии она ничего не говорила по поводу того, что может наложить на себя руки. Но до депрессии мама говорила мне: «Я наверное, что-то с собой сделаю, хоть я и в ремиссии, я знаю, что заболею и буду болеть». Она как-то психологически не могла принять и поверить в то, что она в ремиссии, была убеждена, что не сможет победить рак.
Она могла капризничать хуже ребенка. После работы я приходила домой и замечала, что она ничего не ела. Я спрашивала ее, почему? Она говорила: «У нас ничего нет». Я возражала: «Ну как ничего нет? Посмотри, полный холодильник еды. Я же тебе всё приготовила». А она, как ребенок: это я не хочу, это я не буду. Чтобы ее накормить хоть чем-то, надо было угождать ей прямо как маленькой. В силу своего возраста я тоже начинала психовать, плакать, но ругани между нами не было — она даже не вступала в ссоры, настолько была закрыта.
Мы записали ее к психотерапевтам, но это не увенчалось успехом — они просто не могли ей помочь. Кто-то выписывал ей таблетки, кто-то предлагал «поговорить», но всё было ни о чем. Мы посетили трех или четырех специалистов, и ни один из них не добился никакого результата.
Она как-то совсем «поплохела», стала искать для себя нетрадиционные методы лечения, хотя по документам была в ремиссии, — ходила к каким-то гадалкам, заказывала «травки-муравки». Кто-то дал ей номер одной гадалки и сказал, что если она не поднимает трубку, значит, понимает, что человеку уже не помочь, что он — ходячий труп. Мама позвонила этой женщине, и она не подняла трубку.
Пазл в голове мамы сложился — и вытащить его было невозможно.
На моей жизни это самоубийство очень отразилось, первые два года было очень-очень тяжело. Родился ребенок, и я вообще не понимала, что мне с ним делать — мамы нет, никто не подскажет. Я постоянно впадала в какие-то истерики. Потом стало немного легче. Конечно, пережить это невозможно, ты можешь только научиться жить с этим. Как говорит мой муж, всегда, когда я рассказываю какие- то истории, я начинаю отсчет времени именно с того момента: «это было еще когда мама была жива», или «это уже было после смерти мамы».
Из состояния горя от потери крайне сложно выходить в одиночку. И я очень хочу обратиться к людям, которые переживают подобное сейчас: не закрывайтесь в себе и не стесняйтесь обратиться к специалистам. Дайте выход своим мыслям и переживаниям. Поверьте, в этой беде вы не одиноки. Не хотите к врачу — идите в храм. А тем читателям, которых посещают необдуманные мысли, скажу как человек, прошедший всё это: подумайте о тех, кто вас любит. Ваш поступок ничего не решит, но он искалечит души тех, кто вами дорожит. Я нашла в себе силы жить дальше, но сможет ли их найти каждый, кто столкнулся с этим?..
«НН».
Фото носит иллюстративный характер.
