Счастье — жить под мирным небом

Поделитесь с друзьями
  •  
  •  
  •  
  •  
  •  
  •  

Разные сны человеку снятся: одни он забывает сразу, другие помнятся долго, порой всю жизнь. Маленькая я совсем была, когда приснилось, будто убегаю, а меня немец с автоматом догоняет. Ищу я, куда спрятаться — а он всё ближе, ближе… Я будто в ящик с песком залезла, притаилась и в щель смотрю, как он подходит… До сих пор помню тот панический страх, который кошмаром заполнил детский сон. Откуда я могла знать это? Тогда телевизоров у нас ещё не было, и в кино меня не водили. Может быть, каким-то странным образом от родителей передалось? Так называемая генетическая память приоткрыла завесу? Кто знает…

Маме было лет пять, когда немцы пришли в деревню. Случилось это зимой.  Выпал снег, морозило. Накануне партизаны наведались: с семьями повидаться да провизией запастись. Но кто-то, видимо, делиться не захотел или выслужиться решил и  доложил новым хозяевам. Те, как коршуны серые, налетели, треском мотоциклетным тишину деревенскую нарушили, пошли по избам, всё подчистую забрали: муку, яйца, хлеб, молоко. Скотину мелкую забили.

—  Зашли и в нашу хату, —  вспоминает моя мать. —  А я испугалась, за мамку спряталась. Немец, худой такой, высокий, улыбается и пальцем к себе подзывает. Я подхожу, а он обёртку от шоколадки красивую да блестящую достаёт и мне подаёт. Я обрадовалась, схватила и маме показываю. А мамка сердится, шепчет: «Выбрось!» Немцы тем временем продукты забрали, а после худой на нас показывает и в сторону леса рукой машет — забирай, мол, детей и уходи, «паф-паф» будем. Собрала мама нас наскоро, из хаты выталкивает, а сама младшенькую, годика ещё не было, пеленать начала, а худой кричит: «Шнелль! Быстро! Быстро!» Она её в одеяло толстое кое-как завернула, да и побежали к лесу. А деревня уже горит вовсю, дым чёрный по небу стелется.

Только выбрались мы огородами за село, немцы стрелять начали. Помню, рядом девчушка с братом малолетним бежали. Она его за руку держала и всё уговаривала: быстрее давай. Пуля её насмерть и положила. А хлопчик упал рядом в снег, за руку сестру дёргает, вставай, кричит, а сам глазёнками-то, от ужаса круглыми, смотрит на пятно кровавое, из-под неё выползающее. Наша мамка бросилась к нему, да пули автоматные путь преградили. Страшно было, что своих деток убьют. Под вечер, как стемнело, ходили искать ребёнка, думали, сидит всё в снегу, несчастный. Да так и не нашли. Может, кто увёл его в лес, а может, и сам пошёл, да заблудился… —  рассказывает моя мама и слезу утирает… Сколько уж рассказывает, а всякий раз в этом месте плачет.

—  В лес прибежали, развернули одеяло — а дитяти-то и нету. А назад бежать — невозможно: немцы стреляют беспрерывно. Мамка и рванулась было, да мы за юбку ухватились, не пускаем. Страшно ж без неё. Только когда деревня горела уже вовсю, да дымом густым ту сторону затянуло, расцеловала она нас и бросилась искать малышку. На своём огороде и нашла — лежало дитя голенькое в борозде, в снегу глубоком и попискивало тихонько… Ничего, отогрели у огня, растёрли — даже не чихнула. Только всю жизнь холода боялась.

Как стихла стрельба, стали люди вместе собираться, по двое-трое семей, чтобы хоть один мужик был — огонь разложить да шалаш срубить. Так все скопом и помогали друг другу. А после на пожарище пошли, картошку обгоревшую собрали — надо же было кушать что-то. Первую ночь в шалашиках ночевали, а потом землянки вырыли, оборудовали, как могли. Так зиму и перезимовали. Голодно очень было — вспоминать страшно. Кору древесную затирали с картофелем мёрзлым да оладьи из этой муки на костре жарили. Поначалу животы сводило от пищи такой, а потом ничего, привыкли. Но самое главное — корову свою нашли. Молоком её и спасались. Весной полегче стало, травы собирали и заваривали, укреплялись ими. А потом огороды раскопали, посадили кое-что из семян, что добыть удалось. Да рыбалка и охота на мелких зверушек выручали. Так и выдержали оккупацию — потиху обживаясь на пожарищах да успевая прятаться по болотам, если облава случалась, —  вздыхает мама, уходя воспоминаниями в те далекие, но незабываемые дни…

А про облаву мне отец рассказывал (ему было девять лет, когда война началась):

—  Зимой немцы, после того, как деревню сожгли, не совались больше. А летом часто устраивали облавы в лесу — партизан искали. Но стреляли во всех, кто попадался на их пути. Помню, переночуем, а на рассвете мать поднимает нас, и в болото бежим. И вот с утра по шею в холодной воде стоим и ждём, затаив дыхание, когда немцы пройдут. А их всё нет и нет… Ждать надоедает, а высунуться боимся — вдруг появятся. И вот слышим — идут, постреливают, переговариваются… От страха всё немеет внутри, от холода зуб на зуб не попадает. А сестричка наша маленькая была, чуть больше годика. И чтобы не кричала она и не выдала нас, мать ей мхом рот затыкала… Прижмёт её к себе, что дитя почти задыхается, а у самой слёзы катятся…  Так и мучались, пока немцы из леса не уходили. А уходили они, когда солнце садилось… Сейчас вспоминаю и не верится, что пережили всё это. Потом уже, когда деревню наши освободили, начали возвращаться на свои пожарища, потихоньку отстраиваться, налаживать нормальную жизнь. А когда пришла весть о победе, столько было радости и счастья у людей, что, казалось, больше уже и быть не может. Правда, и слёз было немало: многие семьи похоронки получили. Да и вспоминать о пережитых страданиях, голоде, холоде, страхе, этих мучительных, бесконечных болотных часах нельзя было без слёз. —  Отец смотрит на меня и заканчивает свой рассказ:

—  Счастливые вы, что под мирным небом живёте…

Нашу семью, к счастью, похоронки миновали. Мой дедушка Андрей, мамин отец, с первых дней войны ушёл на фронт. И в плену побывал, и ранен был — медсестра с поля боя вытащила уже без признаков жизни. Как рассказывал дед, ему снился красивый цветущий сад, пели чудные птицы, и было очень хорошо, легко. А когда сестричка разбудила, он очень рассердился в первый миг: «Зачем потревожила? Мне снился рай….» Война для деда Андрея закончилась уже после победы — в далёкой Маньчжурии. Три месяца добирался домой — где пешком, где на перекладных.

Жаль, мало я запомнила из его рассказов: как отступали, прятали в лесу знамя полковое, документы, как потом из плена сбежал и домой возвращался. А теперь и спросить не у кого…

Дедушка Марк, папин отец, был партизаном. К сожалению, он умер до моего рождения, поэтому его рассказов о партизанской деятельности я не слышала. Но знаю, что много вреда они причинили фашистам, многих людей спасли от плена. Однако однажды случилось недоразумение, чуть не стоившее моему деду лагерей, а возможно, и жизни. Сбросили им как-то с большой земли на парашюте оружие, продукты, обмундирование. Пока партизаны добрались до груза, кое-кто из местных прикарманил часть. Дед приказал найти и отобрать, что и было сделано. Однако после войны поступила жалоба о, якобы, произволе, и деда моего забрали в тюрьму. Около года шло следствие. Люди написали письмо Сталину с ходатайством об освобождении Марка, собрали более тысячи подписей в его защиту. На суде дедушка отказался от адвоката и сам произнёс такую речь, что слёзы блестели в глазах присутствующих… Его полностью оправдали и освободили. Некоторое время он работал в суде, помогая людям. Это был очень интересный человек, добрый и справедливый.

Я горжусь моими родственниками, спасибо моим родителям и сотням тысяч других белорусов, миллионам моих соотечественников за их мужество и силу духа, за то, что выстояли, пережили весь кошмар Великой Отечественной войны. Бесконечная благодарность всем, кто в неимоверных трудностях и страданиях самоотверженно и героически сражался и победил. Это великая Победа великого народа. Низкий поклон ему…


Поделитесь с друзьями
  •  
  •  
  •  
  •  
  •  
  •  

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.